АКАДЕМИЯ ДИАЛЕКТИКИ

                            СУБСТАНЦИЯ И КОНЦЕПЦИЯ УРОВНЕЙ

                                                                                                                                                             

.                       Глава  V.  ПРАВДОПОДОБИЕ ПЛЮРАЛИЗМА ФОРМ МАТЕРИИ

     

§  1. О концепциях иерархии уровней материи. Правдоподобие

 

Диалектический субстанциализм в методологическом плане может быть использован двояко. 1. Для создания конкретной видовой диалектической логики. 2. Как ориентир в естественнонаучных построениях, например, в построении схем иерархии уровней материи. В первом случае мы получим чёткое представление об объективной реальности. Во втором - ориентировочное, из всех возможных эмпирических вариантов наиболее близкое к действительности (отразить несущественное в субстанции тоже не так просто). Древние греки  пользовались категорией «правдоподобие» (неклассической формальной логике тоже понравилась это слово). В сущности это попытка понять, что в действительности скрывается за эмпирическими данными, попытка не совсем радикальная, ибо от эмпирических данных при этом не отказываются. Правдоподобие касается только эмпирической реальности, которую в силу пороков классического эмпиризма тоже весьма непросто отразить таковой, какова она есть в действительности. Поэтому правдоподобие есть то, что ближе к истине, хотя никогда ею не будет, так как находится в сфере эмпирии. Так, среди необозримого количества вариантов схем последовательностей уровней материи оно позволит выявить наиболее правдоподобный и тем самым даст возможность определить границы конкретных систем природы (то есть несущественных компонентов субстанций). Это не так уж мало, если показать, что границы эмпирических объектов современного естествознания фактически не выявлены, а в силу его редукционистских установок вообще не востребованы.

Субстанциализм с его диалектикой (диалектический субстанциализм) в ХХ веке никогда не был ориентиром ни в построении концепции уровней, ни в новой антисубстанциальной онтологии. Эта последняя насквозь пропитанная эмпирическими принципами вместо плюрализма субстанций постулировала отношение и взаимосвязь всеобщей онтологии и частных онтологий. Всеобщая онтология есть познание всеобщих сущностей в их эмпирической взаимосвязи с частными сущностями, а частные - познание их эмпирической связи со всеобщей сущностью (онтологией) [230, с. 53]. Чисто механическая трактовка отношения частей и целого, отношения, которое даже в эмпирии не существует.

Наверное ни в одной другой проблеме не проявилась такая путаница как в проблеме иерархии уровней. При всей претензии этой концепции на объективность, на самом деле речь можно вести лишь об эмпирическом то есть во многом непоследовательном подходе. Основная причина в том, что концепция уровней имеет дело главным образом с вещественно-телесными образованиями (то есть с явлениями невсеобщего порядка), ориентируясь на которые и выстраивает свои схемы (модели) иерархии. Проблема привлекла внимание в 20-е годы ХХ столетия в связи с работами так называемых организмистов Г. Льюиса, С. Александера, Р. Лилли, С. Рейсера, Ф.А. Уэлса, концепцией уровней Г.Ч. Брауна, Р.В. Селларса и др. [121]. Во второй половине ХХ века интерес к проблеме проявился и в отечественных исследованиях, а к концу 80-х  практически угас, так и не приведя ни к какому положительному результату (не было сформулировано сколь ни будь общепризнанной концепции, не получено общезначимого результата - полнейший волюнтаризм и субъективизм в подходах).

В связи с тем, что в отечественных исследованиях параллельно обсуждалась и теория форм движения материи, эти исследования были более плодотворны, нежели западные. Однако во всех случаях отсутствовала ориентация на диалектику и диалектически понимаемую субстанцию. К объективным критериям, за редким исключением, не апеллировали, зато субъективных критериев и оценок было с избытком. В итоге, возникла масса сомнительного свойства критериев выделения границ уровней или форм материи и практически полная запутанность в проблеме разграничения основных и неосновных ступеней природы. Публиковались самые причудливые варианты схем иерархии: параллельные линейные, разветвлённые, полицентрические и т.п. [205]. Возобладал ужасающий субъективизм. Каждый автор предлагал ту схему иерархии, которая первой приходила в голову. Практически всё свелось к надуманным субъективным классификациям крайне далёким от реальной действительности. Когда же в 80-х годах внимание вдруг сосредоточилось на проблеме элементарности в иерархии уровней, очевидной стала тупиковость субъективного подхода. Разработка проблемы привела к конструированию схем так называемой рефлексивной иерархии, игнорировать которые было уже бессмысленно [205, с. 14 - 15], но в итоге общенаучное представление о целом и его частях (системе и её элементах) потеряло всякий смысл. Субстанциализм, на который можно было ориентироваться, так и остался невостребованным потому, что эмпиризм (марксистской и немарксистской философии) был с ним не в ладах. К концу ХХ века бум публикаций, связанных с обсуждением концепции иерархии резко пошёл на спад. Как любое модное увлечение в современной философии оно потонуло в мутном потоке скороспелых публикаций, опирающихся на самые примитивные исходные установки.

Преобладающей в отечественных исследованиях была заимствованная из западных публикаций идея интеграции уровней, которая сосредоточила внимание на принципе прогрессирующего объединения элементов при становлении, воспроизведении иерархии, и совершенно игнорировала те макросистемы, в которые эти элементы, объединяясь, входят. По своей сути исходная установка была чисто классификационной, безотносительной к объективной реальности, но она очень хорошо вписывалась в марксистскую идею бесконечности прогрессивного развития.

Как правило, уровень рассматривается редукционно как совокупность некоторых элементов, например, уровень элементарных частиц, уровень атомов, уровень молекул и т.д. Из поля зрения выпадают системы, которые образуют (объединяют) перечисленные элементы. Так, уровень элементарных частиц - это по сути космос до возникновения  всех остальных, более поздних образований. В разгар бума публикаций по структурным уровням материи алогичность была нормой (что естественно при анализе вещественно-телесных образований), поэтому предложение рассматривать иерархию элементов вместе с системами этих элементов (В.В. Орлов, А.Н. Коблов, Е.Т. Фаддеев, В.В. Семёнов) прошло просто незамеченным. 

Недостаточность одного только интегративного принципа включения (низшего в высшее) была очевидна. А.Н. Коблов писал, что недостатком концепции уровней «... является то, что рассматривают высшее только как организацию элементов низшего, как результат интеграции низших частей в высшее целое. Применение языка целого и части, системы и элементов к соотношению высшего и низшего, хотя и обнажает некоторые аспекты этого соотношения, однако не даёт исчерпывающего решения проблемы, ибо высшее и низшее равно есть системы (целые). Необходимо рассматривать соотношение не части и целого, а низшего целого и высшего целого, соотношение не элементов и системы, а низшей системы и высшей системы и их элементов» [114, c. 9 - 10]. Автор обращает внимание не на абстрактные принципы, порождающие совершенно нечёткое представление об иерархии, а конкретно на иерархию систем, в которой параллельно можно выделить ещё и иерархию элементов этих систем (рефлексия рядов в иерархии уровней).

Интуитивно ориентированный на субстанциальность подход не привлёк к себе внимания, не был сопоставлен с разработками по элементарности и о нём благополучно забыли не только современники, но и сами авторы. Между тем было обращено внимание на то обстоятельство, что при всём многообразии предлагаемых конкретных схем иерархии можно обнаружить и выделить две тенденции явно противоположной направленности. Образно их можно представить так:

1. В первой тенденции реализуется принцип прогрессирующей дифференциации классического типа, который восходит к космологическим построениям Демокрита и до сих пор служит основой конструкции большинства космогонических теорий (а методологически представлен в основном в естественнонаучных или общенаучных исследованиях). В нём происходит выделение из исходной системы или формы движения (если её локализовать в пространстве) таких образований, которые как генетически более поздние являются и более высшими системами по отношению к исходной системе. В прогрессивном выделении каждой высшей последующей системы из предыдущей и происходит становление иерархии примерно в такой последовательности: Метагалактика ← галактика ← солнечная система ← планета ← биосфера ← популяция и т.д. (стрелки в этой конусообразной иерархии указывают на направленность включения высшего в низшее). Очевидно, что последующие системы дифференциации находятся внутри предшествующих, то есть высшее пространственно включается в низшее, реализуя конусообразный вид иерархии.

2. Во второй тенденции при построении схем иерархии ведущим принципом является интеграция. Исторически он оформился в теорию лишь в ХХ веке в русле развития концепции структурных, или интегративных, уровней материи. В отличие от первого подхода последовательность уровней тут представлена в обратном порядке: атомы → молекулы → макротела → … → звезда → галактика → метагалактика.

Оба ряда иерархии в анализируемых тенденциях рассматриваются как эволюционные, восходящие от низшего к высшему, что уже ставит их во взаимоисключающее положение. Однако при ближайшем рассмотрении выясняется, что эта противоположность подходов оказывается взаимодополняемой и позволяет их объединить, совместить. Общая (объединённая) схема иерархии будет иметь конусообразный вид и предстанет примерно в таком порядке: метагалактика (как совокупность элементарных частиц) → галактика (как совокупность атомов) → … → биосфера (как совокупность организмов) → биоценоз (как совокупность популяций) → … . Заканчивается такой тип иерархии высшей формой – социальной. То, что можно было назвать двумя интерпретациями эволюции иерархии, на самом деле оказалось искусственным разделением каждого уровня на два: систему и элементы.

При этом надо учесть два эмпирических обстоятельства: Уровень может быть идентичен системе (то есть целому и его частям), если все его элементы взаимосвязаны, но может не являть собой системы, если сам представлен системами. Лейбницевские атомарные монады как раз и являют такой вариант, ибо не имеют взаимодействия и не существуют друг для друга. Деление уровней на основные и неосновные возникает относительно какой-то точки отсчёта. Так, ряд систем (то есть уровней материи)  является основным, если каждая вышележащая система образована только своими элементами, присущими ей с самого её возникновения, но сами эти элементы обязательно должны состоять из элементов системы нижележащей (как это описывает А.Н. Коблов или как графически изображает  М.М. Камшилов [104, с. 68 - 70]). Так как прогрессирующая интеграция элементов ведёт к их укрупнению, то в предельном случае создаётся конусообразная модель, имеющая верхушкой (пределом) данного основного ряда уровней систему, состоящую из двух элементов. Возможности становления иерархии исчерпываются, хотя реально они исчерпываются гораздо раньше. Неосновные системы в иерархии уровней (систем) возникают тогда, когда дифференцировке, то есть становлению внутренней иерархической организации подвергаются элементы какой-либо системы из основных уровней. Тогда внутренняя иерархия одного элемента оказывается изолированной от  внутренней иерархии другого элемента этого же уровня. Это значит, что взаимное влияние этих изолированных друг от друга неосновных уровней (в данном случае – реальных систем) всё же сохранится, но будет опосредовано уже через ряд систем.  Например, организмы популяции взаимосвязаны как элементы единой системы, а вот их клетки или органы в эту же связь не включены или включены опосредованно, через ряд других систем, это же можно наблюдать на взаимодействии индивидуальных сознаний. Такая предельно простая ситуация оказалась камнем преткновения для «монадологии» Э. Гуссерля. Он выдумывает «аналогизирующую апперцепцию» - опыт чужого сознания открывается в его феноменологической концепции по сути через превратно понятый эмпирический анализ – как уподобление своему собственному  (то есть фактически через аналогию, подобие). Это та же божественно-мистическая, необъяснимая «гармония» между монадами только уже без божественных сил и без монад (субстанцию он заменил сознанием), «гармония», восстановленная силою сознания.

В марксистских и немарксистских концепциях уровней вопрос о взаимоотношении этих уровней в их иерархии, если и обсуждался в динамическом аспекте, то, как правило, абстрактно, вне зависимости от самодвижения конкретных форм материи, вне зависимости от характеристик causa sui, то есть особенностей взаимодействия тех специфических противоположностей, которые обусловливают самодвижение (речь идёт о взаимном влиянии субстанций, их несущественных компонентов).  Привычная трактовка иерархии как подчинения высшим низшего односторонняя. Влияние существует обоюдное. В то же время для естественнонаучных исследований важно учитывать и то обстоятельство, что характеристики самодвижений каждой конкретной субстанции имеют различные динамические особенности, которые исторически интуитивно отразились в метафизике (опирающейся на эмпирию) в идее мирового круговорота.

Противоположности (полярности), от которых зависит самодвижение системы, взаимно переходят друг в друга. Этот взаимный переход цикличен, то есть имеет определённый период, который находится в прямой зависимости от размеров системы. Так, цикл Метагалактики («пульсирование», взрыв файрбола и сжатие его) длительнее цикла галактики, цикл галактики длительнее цикла звезды, цикл звезды (взрыв и сжатие) длительнее цикла биосферы и т.д. При этом чаще всего каждая вышележащая система способна существовать (и возникать) лишь в определённый период цикла нижележащей, более фундаментальной (этот момент и отражён в идее мирового круговорота). То есть нижележащая (или определённый период, «сегмент» её круговорота) является условием существования вышележащей, условием, при котором из определённого состояния субстанции возникают элементы вышележащей. Гегель и обозначил этот момент, когда говорил, что акциденции (формы материи) имеют условием друг друга. Зато с позиций чувственно-практической деятельности и чисто рассудочных обобщений этот аспект взаимовлияния может быть расценён односторонне - как «перевёрнутая иерархия», подчинение низшим высшего. В биологических системах циклические изменения состояния фундаментальных систем (биосферы, биоценоза, популяции) зачастую оказываются уже не столь губительными для вышележащих, как в космических циклах. А в иерархии многоклеточного организма размеры систем настолько мало отличаются и периоды их круговоротов настолько часты (коротки по времени), что взаимное влияние приобретает особое взаиморефлексирующее состояние, которое обыденный рассудок с его чувственной основой обозначает категориями «живое» и «целостное».

Животный организм - образование многоуровневое и потому проблема выделения его границ совсем не исчерпывается той видимостью, которая исходит из внешних пространственных контуров, присущих любому телу. «Философская» идея определения «границы делимости», то есть элементарности, сосредоточила внимание на выявлении того фундаментального основания (его элементов), которое имеет ещё право называться живым. Исходный уровень организма, а точнее сам организм, представлен не просто макромолекулами в их коллоидном состоянии, а коацерватами, имеющими признаки самодвижения (опыты Н. Камия [103, с. 76 - 77]), то есть жизни. Все последующие уровни возникают в процессе дифференцировки этого исходного. И вряд ли следует полагать, что в ходе эволюции живого макромолекулярные (одноуровневые) организмы исчезли, не выдержав конкуренции и подвергшись отбору. Коацерватные капли гумуса и ила, не привлекшие ещё внимания с этой стороны, - живое свидетельство нашего прошлого.

Организм представлен макромолекулами в силу этого зиготу нельзя считать его исходной системой и отождествлять с организмом. Только часть её занята макромолекулами, то есть недифференцированным материалом, другая же часть занята органоидами (клеточная стенка, микросомы, хромосомы, митохондрии и т.д. и т.п.). Органоиды объединяются в системы, формы материи. В протисте, например, таких систем достаточно: пищеварительная (захватывание и переваривание пищи), выделительная, дыхательная (совокупность митохондрий), система размножения, или деления (хромосомы, центриоли, клеточный центр и т.п.), система таксиса и др. системы. Очевидно, что органоиды у простейших формируют органы. Возникает поразительная параллель с соответствующими органами у многоклеточных. Эмпирически ориентированный биолог, опирающийся, как правило, на интегративную модель иерархии, не решается объединить органоиды и органы многоклеточного организма в одну систему или делает такое исключение только для простейших. И напрасно. Согласно модели становления иерархии, между органами отсутствует связь-взаимодействие. Они разнокачественны (как разнокачественны их специализированные органоиды), а потому и изолированы друг от друга как монады, хотя и находятся в «плоскости» одного уровня (тут уровень как классификационная единица не совпадает с системой). Органы в конструкции модели не могут объединиться как элементы в одну систему, из чего следует, что они влияют друг на друга только либо через нижележащие уровни («обнаруживается» в редукции), либо «несущественно», отвечая на влияния каждый своим внутренним качеством в пределах искусственно выделенного уровня, объединяющего неосновные в несуществующую (а только классификационную) систему  (например, уровня внутренних органов всех организмов популяционной системы. Тут в иерархии организма (хотя это присуще далеко не только ему) мы как раз и столкнулись с тем частным случаем отношения субстанций, который описан в концепции атомарных монад-субстанций Г.В. Лейбница.

Дифференцировка (появление) клеток и тканей многоклеточных может быть рассмотрена с позиций модели как перераспределение органоидов, концентрация специфических органоидов в тех или иных уже морфологически и анатомически определяемых органах. Эмпирия привыкла описывать орган как образование в первую очередь состоящее из тканей. Однако если ткани в эволюции живого возникли позже организма и органоидов, то они лишь в чувственном восприятии претерпевают в представлении исследователя трансдукцию, то есть редукционно проецируются на орган.

Таким образом, появление клеток и тканей представляет собой появление качественно нового объекта. Точнее, объектов тут будет множество, ибо реально живой объект представлен множеством тканей (тот же частный случай (Лейбница) атомарных монад-субстанций, влияющих друг на друга своим несущественным компонентом). Эволюционно с появлением клеточно-тканевой организации мы сталкиваемся с новым типом организма - высшей для данной эволюционной ступени формой организации материи. При этом нужно понять, что объективно клетки, как части тканей, в свою очередь, не состоят из частей (ибо в диалектике часть бесструктурна и не имеет границ, то есть строго говоря, ткани представлены не цитологически определяемыми клетками), но эмпирически, вещественно-телесно перед нами предстаёт иная картина: «частями» тканей предстают клетки, а их «частями» оказываются всё те же органоиды, интеграция которых и даёт начало этому образованию.

Между качественно различными тканями, как и между органами, какая-либо специфическая (тканевая или органная) связь отсутствует. С точки зрения эмпирической биологии и медицины заявление об отсутствии связи (отношения и связи конкретизируются до движения, а оно, в свою очередь, имеет форму, то есть материально) выглядит крайне механистическим и, как сказали бы, игнорирующим экспериментальные факты. Но давайте взвесим их. Ткани соединены межклеточным веществом - для иерархии организма образованием доклеточным. Что касается интегративной функции нервной системы, то она реализует её через посредство медиаторов. А это означает, что общее в структурном отношении не поднимается выше уровня макромолекул. В действительности же за эмпирическими фактами, вроде бы подтверждающими объединённость всех уровней организма в целостность, кроется обнаруженная Лейбницем и общая для всех монад-субстанций закономерность - их взаимное влияние несущественными для субстанции компонентами. Это влияние тем выраженнее, чем ближе по размерам взаимно влияющие друг на друга системы. Самый высший уровень в этой иерархии – душа, но их две: переживающая и интеллектуальная.

Итак, общую иерархию основных вещественно-телесных систем организма мы представили в следующем виде: организм (состоит из  коацерватов) → органы (их образуют органоиды) → ткани (их элементы клетки) → переживающая душа и интеллектуальная душа (эйдосы, идеи).

 

§ 2. Монады, воспринимающие раздражения

 

Биологи отмечают, что у организмов эволюционно первым психическим феноменом является чувствительность или раздражимость. Древнегреческие же философы обозначали возникшую сферу психики растительной или сенситивной душой. В эмпирической биологии многоуровневым организмом оперируют как неким целостным образованием - так называемой живой системой. При этом вся его иерархия рассматривается исключительно и только как процесс внутренней дифференциации системы. В чувственно-образном представлении так понимаемый организм оказывается и элементом биосферы, и элементом биоценоза, и элементом популяции, и т.д. Полагают, что результаты его дифференциации усложняют внутреннюю структуру и добавляют некоторые новые свойства, но опять же организму в целом как некоторой интегрирующей системе. И это кажется естественным, ведь органы, ткани, клетки и т.д. пространственно не возводятся над организмом. Но наша задача найти наибольшее правдоподобие - подойти к иерархии, ориентируясь, «оглядываясь» на объективную реальность, где, как мы уже выяснили, время и пространство - производное чувственной сферы человека.

Чувственная интуиция, в отличие от всех других видов интуиции, служит только для узких целей некоторой (невсеобщей, локальной) практики и потому оказывается довольно ощутимым препятствием на пути познания объективной реальности. Правда, препятствие это относительное и потому уже древнегреческая философия начиналась с изучения и штурма этого барьера (пресловутого знания «по мнению»).

Таким образом, ориентируясь и «оглядываясь» (рефлексируя) на объективную реальность, мы должны создать правдоподобный образ иерархии уровней организма (именно образ, ибо мы находимся в сфере эмпирического естественнонаучного исследования, в сфере оперирования с вещественно-телесными компонентами объективной реальности, а не с ней самой).

Итак, с этой точки зрения уровни организма составляют не иерархию, а синархию. Это не включённые друг в друга системы (по образу матрёшек), а системы, существующие независимо друг от друга ни структурно, ни пространственно - системы-монады. Представление об иерархии сохраняет в себе только генетический смысл, отражая последовательность появления систем (а взаимное влияние определяется сопоставимостью, то есть размерами систем).

 Исходя из этого, эмпирическую эволюцию живого необходимо скорректировать. Появление каждой новой системы (несущественной части монады) в иерархии организма есть одновременно появление элементов некоторых макросистем природы: биосферы, биоценоза, популяции и т.п. То есть организм как таковой, как конкретный уровень материи (коацерваты) не имеет отношения к становлению иерархии природы. Это становление, или эволюцию, определяют вышележащие уровни дифференцировки организма. Именно поэтому при выяснении количества уровней психики организма необходимо соотнести их с параллельно становящимися уровнями иерархии живой природы.

Конечно, при этом нельзя забывать, что речь идёт об эмпирическом воспроизведении «эволюции» уровней (сколь бы часто мы по сократовски ни оглядывались на принцип плюралистического монизма или диалектику). В плане же объективности понятно, что монады организма не могут  являться элементами уровней природы, ибо каждый из её уровней как система, монада имеет свои элементы. Монады иерархии организма и элементы уровней природы находятся в радикально антиредукционных отношениях, хотя любая эмпирическая проверка, в силу её редукционистских установок, этого межуровневого разрыва не выявит. Уровни организмов, на основе которых возникают элементы систем природы по сути являют собой лишь условие возникновения последних. Это в принципе типичное отношение для иерархии.

Протобионты (коацерваты с гель-золевой полярностью и круговоротом) возникли в процессе интеграции макромолекулярных соединений, определяющих вполне конкретную сферу - круговорот высокомолекулярных соединений планеты. Эта сфера включает в себя коллоиды гумуса и ила, а также высокомолекулярные соединения неживого происхождения, скапливающиеся в залежи нефти (кстати, гипотеза происхождения нефти из останков живого - лишь одна из конкурирующих гипотез, не объясняющая, почему огромные запасы нефти, исчисляемые десятками миллиардов тонн, находятся на глубинах 2 - 3 километров, где они никак не могли возникнуть из животных остатков, да и где их взять в таком количестве). Первичная биосфера Земли имела своими элементами коацерваты, или протобионты, их основными свойствами была трофическая полярность (вначале продуценты и редуценты, а затем добавились консументы). Это свойство всех организмов, какой бы длинный путь эволюции они ни претерпели. Трофический круговорот возник и существует по сей день как биосфера.

Специализация коацерватных капель (протобионтов), а затем слияние, объединение их (интегация в вышележащее), привели к появлению вначале бактерий, а затем первых простейших. Они имели уже и вполне привычную для нашего восприятия биологическую реакцию - раздражимость, - роль которой взяли на себя специализированные элементы (гель-золевой) эктоплазмы (хемотаксис бактерий и «защитные» реакции простейших). Появился двухуровневый организм, который не совсем верно считают клеточной организацией (последней в связи с её тканевой принадлежностью свойственна узкая специализация). В этом организме возникает несколько самостоятельных систем - органов, состоящих из органоидов (органы таксиса, пищеварения, выделения, ощущения и т.п.). Будучи самостоятельными монадами, органы влияют друг на друга. Сопоставимость их размеров придаёт этому влиянию большую чувствительность. Особенно высокой рефлексивной активностью обладает эктоплазма. Обычно она и отвечает за такую биологическую реакцию как раздражимость. Здесь мы имеем модель отношения монад в пределах одного уровня. Именно такое отношение Лейбниц полагал универсальным и называл подобную совокупность монад «агрегатом» (механической совокупностью), а не целостностью.

Наличие раздражимости у простейшего предполагает реакцию на воздействие - какое-либо движение или изменение. И наоборот, движение увеличивает возможность воздействия на организм. Это особая практика организма (часть формы движения материи, в которую этот уровень организма входит) неразрывно связана с биологической реакцией раздражимости и она остаётся таковой независимо от эволюции, проделанной организмом, независимо от появления новых вышележащих уровней. Так, безусловно-рефлекторная реакция на раздражения у высших животных опирается именно на такую практику. В сущности каждый орган чувств есть сверхчувственная субстанция-монада, несущественной частью которой и является сама вещественно-телесная организация органа.

С возникновением двухуровневых организмов биоценозы стали реальностью – произошла интеграция организмов в биоценозы, то есть в элементы вышележащих систем – биотопов (морских, лесных, горных и т.д.). Раздражимость позволила реализоваться взаимодействиям организмов, помимо их трофических зависимостей. В форме движения биоценозов второй (органный) уровень организма реализует свою практику, для которой появление новых уровней организма ровным счётом ничего  не меняет. Эта практика суть влияние монад-органов на монаду-биоценоз (влияние одного несущественного компонента субстанции на такой же компонент другой субстанции.

Двухуровневый организм обладает органами чувств, однако такой психологический феномен, как ощущение, предполагает определённую интеграцию раздражений [10, с. 7, 15, 16 и др.].

А между монадами двухуровневого организма через посредство влияния существует только корреляция различных видов раздражения, но отсутствует их интеграция, нет центра восприятия (анализа) всей информации, от  всех органов чувств. Ощущение возникает лишь у трёхуровневого организма (клеточно-тканевого). Но вновь возникшая интегрирующая раздражения монада неспецифична для раздражения, имеет иное качество. Воспринимающей раздражения на этом вышележащем по отношению к самим раздражениям уровне следует признать переживающую монаду с её несущественным эмоциональным компонентом – переживающим сознанием. Видимо поэтому раздражение предстаёт в несвойственной для его качества специфике, в виде переживающей реакции - ощущения. Чувственные ощущения всегда эмоционально окрашены. Мы имеем в восприятии образ как некоторый синтез ощущений и за формирование образа отвечает и уровень переживаний, и уровень интеллекта и чем больше вкладывается последнего, тем больше образ переходит в представление, а затем в теорию - некоторое эмпирическое понимание опыта или вещественно-телесного объекта.

Представление особый и во многом запутанный феномен в силу того, что его связывают с так называемой чувственной интуицией. При этом нужно иметь в виду, что именно на чувственную интуицию опираются все первичные положения наук.

Но в основе этой интуиции лежит только взаимное влияние между монадами. Наше представление об объекте и возникновение его конкретного образа практически невозможны без вмешательства мышления. Мы видим лишь то, что когнитивно подготовлены увидеть.

Итак, пройдя столько этапов взаимного влияния от монад-органов, отвечающих за раздражение, до мыслящей монады, специфика результата оказывается весьма далёкой от реальности и качественной особенности самого раздражения, тем более раздражителя.                     

 

 

§ 3. Переживающая монада

 

Традиционная эмпирическая психология в силу её редукционистских и трансдукционистских установок произвольно сопоставляет и объединяет свойства различных уровней психики. Именно это обстоятельство наложило отпечаток на теорию переживания, или эмоций. Эмпирическая (обобщающая) "Философия психологии" все проявления психики либо сводит, либо рассматривает с точки зрения переживаний, следуя известным установкам Л.С. Выготского и С.Л. Рубинштейна, призывающим преодолеть традиционный разрыв в изучении интеллекта, мышления и эмоций [см.: 231, с. 88]. Игнорирование эмпирического эволюционного фактора требует вновь обратиться к проблеме становления иерархии уровней организма и, соответственно, иерархии природы. На пути прояснения генезиса, эволюционного происхождения эмоциональной сферы организма мы надеемся получить интересующие нас ответы.

На органоидно-органном уровне организма впервые в эволюции живого возник феномен раздражения как рефлекс нервной монады на изменения в монаде биоценотической. Эволюция живого, как мы выяснили, сопряжённый процесс. Прогрессирующая дифференциация организма (монад-органов) и интеграция органоидов в элементы вышележащей системы (эмпирически это проявляется как дифференцировка тканей) сформировала новые монады - ткани, состоящие из клеток (напомним, что употребление понятия "монада" в данном случае условно, ибо в концепции уровней мы имеем дело только с вещественно-телесным компонентом этой монады, однако понятие это напоминает о необходимости корректировать построения с объективной реальностью, делать их правдоподобными).

С появлением специализированных клеток стало возможным размножение половым путём. Трёхуровневые организмы позволили реализоваться в эволюции сексуальной форме поведения (движения), то есть системе или панмиксической популяции. Элементами этих популяций являются организмы, а точнее, как показывает модель, - третий уровень этих организмов. Но это только видимость: эмпирия установила, что популяция состоит из организмов, но объективно - это новая монада, части которой имеют её качество, а не организмов. Организмы лишь условие реализации популяции. Только органы размножения, представленные специализированными тканями, половые гормоны и наличие нервной ткани могли привести к реализации сексуальной формы движения материи (половому влечению, сложным формам ухаживания, производству потомства, заботу о нём и т.д.).

Наше внимание в трёхуровневом организме будет сосредоточено на системе, возникшей на основе эктоплазмы простейших, на основе такого органа как нервная система. Нервные ткани представлены невронами и невроглией, но элементами интересующей нас системы являются невроны. Причём, если определять специфику этого телесного компонента, то нужно учитывать то обстоятельства, что субстанцией этого уровня является переживающая монада, которая имеет в качестве своего несущественного компонента переживающее сознание и вещественно-телесную клеточно-тканевую организацию. Естественно, что данные нейрофизиологии будут отражать только коррелятивные изменения и только той части формы движения, которая сформировала невроны, или невронную ткань ганглиев, а в последующей эволюции организмов - и кору головного мозга.

По данным этологии и нейрофизиологии примитивных многоклеточных (главным образом моллюсков и насекомых) у них имеется такой психический феномен как эмоциональность. Он вообще должен быть характерен для нервной ткани, сколь бы примитивной она ни была, и сколь бы ни были скудны эмоциональные проявления. Эту психическую сферу мы называем переживающей монадой, или эмоциональной душой.

Современная эмпирическая психофизиология выделяет эмоциональные структуры в мозгу в виде анатомических и физиологических образований (вроде лимбической системы, правого полушария или «функционального органа» по Ухтомскому), предназначенных для обеспечения целостности психики и организма, но это только несущественный компонент переживающей души. Эмпирия то и дело сталкивается с феноменом «автономизации эмоций», «переживание эмоций может создавать в сознании процесс, совершенно независимый от познавательных процессов» [34, с. 23]. Исходя из этого, некоторые авторы выделяют эмоции или чувства в отдельный уровень психики [263; 234, с. 318].

Интеллектуальная сфера организма, как мы помним, имеет области бессознательную, подсознательную и сознательную. Та же градация характеризует и переживающую монаду. О бессознательных эмоциях, или переживаниях, пишется немало [119, с. 648; 244, с. 104; 204, с. 6; и др.]. Бессознательными бывают настроения, эмоциональные установки и стереотипы. Говорят и о «подсознательной эмоциональной памяти» [96, с. 65]. Как часто бессознательная или подсознательная эмоция побуждает человека к действию, а потом он находит ему объяснение. Бессознательное переживание отличается от подсознательного и сознательного тем, что организовано по законам диалектики (это законы не понятий, а переживания), то есть оно безвременно, представлено всеми переживаниями одновременно в снятом виде; любое бессознательное переживание предполагает все остальные. И самое главное отличие от эмпирических эмоций: диалектические переживания всегда носят видовой и всеобщий характер. Обращение к интуиции переживания есть некоторое предчувствие. Интеллектуальная монада понимает ситуацию, эмоциональная - переживает. Это разные уровни и способы освоения различной действительности (у них качественно разные практики). Часто практикуемый в эмпирии перенос, трансдукция феномена понимания на область эмоций только запутывает ситуацию, уводя далеко в сторону даже от правдоподобия.

Интеллектуальная интуиция связывает рефлексию практики в определённую последовательность и в итоге формирует подсознательные модели или когнитивные схемы. Аналогично и эмоции связывают элементы переживающего сознания (рефлексию соответствующей им практики, форму действий), автоматически формируя в подсознании ситуационные эмоциональные модели или схемы, регулирующие поведение - эмоциональные рамки (зачастую интуитивные), в пределах которых реализуется то или иное поведение. В сознании переживающей монады-души эмоции и эмоциональные модели осознаются как переживания каких-либо практических действий (эмоциональное осознание есть чувство, охватившее сознание, то есть сферу рефлексии переживающей монады).

Сложно судить о переживании низших животных. В силу этих обстоятельств в исследовании переживающей монады мы вынуждены переключиться на анализ переживаний человека. Но для этого нужно исключить из рассмотрения два уровня - более низший и более высший. К переживаниям апперцептивным, идущим от низшего уровня, следует отнести то, что мы обычно называем ощущением и крайние, экстремальные его проявления: боль, удовольствие и т.д. Переживания, явно несущие оттенок интеллекта, понимания ситуации: радость, восторг, азарт, сомнение, угрызение совести, настороженность и т.п.  Взаимное влияние высшего и низшего уровней, конечно, будит определённые эмоции, но выделить их в чистом виде не так просто (требуется отдельное исследование). В то же время остаётся необозримое количество переживаний и их оттенков, которые у человека характеризуют свойства, законы самой переживающей монады, вернее, её несущественного компонента, например, голод, жажда, оргазм, бодрость, отвращение, желание, нетерпение, терпимость, упрямость (настырность), смелость, расслабленность, симпатия, привязанность, влюблённость, безразличие и т.д. и т.п.

Бессознательная сфера переживающей монады по аналогии с интеллектуальной представлена видовыми законами диалектической логики и неполным, локальным (то есть невсеобщим и несущественным) проявлением бессознательного. То обстоятельство, что эмоциональное бессознательное может быть осознанно во внутренней рефлексии, подтверждает и эмпирическая психология, отмечая полярность эмоций [93а, с. 57]. Классификация эмоций затруднительна в силу их чрезвычайного многообразия и бесчисленного количества оттенков и нюансов [138]. В связи с этим многие авторы стремятся выделить группу базальных эмоций, которые, как полагают, лежат в основе более сложных и подвижных эмоций [34, с. 14 - 16]. С точки зрения классификации, выделение простых эмоций и переход от них к более сложным в принципе не вызывает возражений. Однако онтологическая ситуация, по-видимому, прямо противоположна. Авторы монографии, на которую мы ссылаемся, сами отмечают, что эмоции - «процесс постоянный, существующий в виде некоторого эмоционального фона, или проще говоря, настроения, с его постоянными колебаниями, перепадами, причём в каком-то среднем диапазоне настроение не очень ощущается и не всегда осознаётся субъектом» [34, с. 8]. Бессознательные эмоции в своих колебаниях (от положительного к отрицательному и наоборот) скорее всего и отражают переживающую субстанцию, то базальное в эмоциях, которое при осознании обычно и сводится к более простым эмоциональным проявлениям, особенно пригодным для практики популяционной панмиксической монады. Пока, конечно, больше приходится ориентироваться на правдоподобие, ибо видовая диалектика переживающей субстанции - это ещё мало изученная область.

Феномен мотивации довольно субъективен, производен как абстракция некоторых состояний. Этологи, например, отказываются от представлений, связанных с мотивацией, считая, что этим понятием описываются в основном явления,  «природа которых недостаточно понятна» [85, c. 200]. Хорошо известно, что мотивы могут быть как врождёнными, так и формирующимися в процессе жизни организма. А трёхуровневые организмы, несмотря на преимущественно инстинктивную их активность, обладают и неплохой так называемой «элементарной рассудочной деятельностью», что давно уже замечено этологами [124; 90; 89]. Вокруг врождённых витальных потребностей условно-рефлекторным способом формируется множество потребностей, которые либо косвенно связаны с первыми, либо вообще не обнаруживают с ними явной связи. Возникает затруднение: всё ли можно считать потребностью? Видимо поэтому до сих пор не существует общепринятой классификации потребностей человека. У Маслоу их 15, у Мак-Дауголла - 18, у Меррей и Пьеррона - 20, но в принципе количество эмпирических потребностей может быть неограниченно. Люди имеют тысячи потребностей на чисто физиологическом уровне и тысячи потребностей на социальном [189, c. 19]. Возникающая параллель с количеством самых различных видов переживаний не случайна.

В отличие от сугубо эмпирического объективный взгляд на проблему заставляет ориентироваться на монизм монад и в отношении переживающей монады позволяет чётко выделить следующие моменты. 1. Все явления, возникающие в ней, будут ей имманентны, то есть представлены исключительно в виде такого качества как переживание. Вся рефлексия (из практики и других монад) суть несущественные колебания переживающей материи, организующие все виды рефлексии. 2. Все отношения с другими монадами, с практикой имеют только несущественную с точки зрения субстанции природу. В итоге такого разграничения выясняется, что мотивам и инстинктам в этой системе вроде бы и места не осталось. Не случайно гипотеза Дала (Dahl, 1977) рассматривает эмоции как «фундаментальные мотивы» [34, c. 9 - 10], а  Дьюсбери (а также Хайнд, 1976; Кэндел, 1980 и др.)  определяет инстинкты (комплексы фиксированных действий) как «самоистощающиеся реакции» [85, c. 22], именно такие реакции характерны для полярного взаимоотношения эмоций (!).

Любые действия из практик популяции отражаются в переживающей монаде в её сознании в виде колебания материи эмоций (любой акт восприятия реальности несёт на себе печать сиюминутного эмоционального состояния [91, с. 42]).

И наоборот, эмоциям всех оттенков соответствуют определённые действия или по крайней мере определённая направленность действий. Феномен инстинкта опирается на подсознательные переживания как, например, сексуальное поведение), или сознательные, если речь идёт о несущественных проявлениях переживающей субстанции. Точно так же, как существует врождённая (опирающаяся на видовое качество интеллектуальной субстанции) интеллектуальная интуиция (закон), существуют и врождённые бессознательные переживания (то есть тоже субстанция, но иного вида). Другого и быть не может - все субстанции, любые качества подчинены закону существования материи. Между несущественным компонентом популяции и внутренним движением переживающей монады существует равновесие (гармония, по Лейбницу). Изменения в одном компоненте вызывают изменения в другом, а в эмпирическом исследовании возникает проблема локализации инстинкта, которая с эмпирических позиций объективно не может быть разрешена.

Инстинкт - генетически закреплённая форма поведения и психического отражения [200, c. 138]. Но если инстинкт - это и «форма поведения» и «психическое отражение», то речь идёт об эмпирическом объединении двух монад, но не о конкретной реальности, имеющей форму и субстанцию. Поведение - всегда практика, а «психическое отображение», хоть оно и “генетически закреплённое”, замыкается на соответствующее переживание. А возбуждать инстинкт может или внешнее воздействие (даже сам акт рождения) или отсутствие такового. Поэтому инстинкт нередко объясняют нарушением органического равновесия в организме. Как заметил Ф. Перлз, если мы рассматриваем все возможные нарушения  органического равновесия, то обнаруживаем тысячи различных по интенсивности инстинктов [189, c. 19]. И эта параллель между количеством инстинктов и эмоций не случайна [189, c. 20].

Несущественный компонент переживающей монады создаёт свою частную, то есть невсеобщую практику (наряду с практикой популяции) и управляет (организует) этой практикой в сфере переживающего сознания (несущественное в практике). Такая замкнутость на себя означает ни более ни менее, как факт безразличия «внешней» монады-субстанции (популяции) к психической жизни организма и её устремлениям. По большому счёту эта психическая жизнь ей и не нужна (она лишь «условие» реализации популяции), ибо популяция живёт по своим собственным имманентным ей законам. Части этой популяции невещественны (это части популяционной «практики» организмов) и подчинены тем законам, которые требует популяционная форма движения, а не состояния переживающей монады. Так, лидерство (качество социальной иерархии) у антропоидов «имеет столь сильную мотивационную основу, которая может подавить даже голод и сексуальную потребность» [110, c. 80].

В силу того, что помимо переживающей монады, монад в третьем уровне организма множество и все они имеют свою рефлексию в популяционной монаде, необходимо чётко разграничивать всеобщую форму движения последней и вариации частной практики организма, которая суть рефлекс, воздействие на форму движения панмиксической популяции. Ведущим является сексуально-половое поведение организмов (инстинктивного и неинстинктивного его компонента). Помимо спаривания, ухаживания, образования семьи и выведения потомства оно имеет множество вариантов и следствий своего проявления. 1. Жизнеобеспечение популяции (семьи). Это своеобразное «популяционное производство»: добыча и запасы пищи, постройка жилья и т.п. 2. Популяционная терпимость, которая нередко бывает у самцов избирательной по отношению к самцам и самкам. 3. Охрана территории обитания популяции, её жизненного пространства. Многие проявления этой формы движения присущи и человеческой популяции (хотя они и «ограничены в своей свободе» вышележащим социальным уровнем): войны, этническая терпимость или нетерпимость, государственные границы и т.д. и т.п. Они несут на себе только отпечаток социального, но остаются и всегда будут выражением популяционной формы движения, очень мало зависящей от индивидуальных переживаний и желаний человека. Помимо действий членов популяции, связанных с формой её движения, существует и частная практика (невсеобщие действия), например, обучение (игровой инстинкт, подражательный и т.п.), миграции, конкуренция за пищу, внутрипопуляционный паразитизм и т.д.

 

 

§ 4. Интеллектуальная субстанция

 

Известно, что стадный или общественный образ жизни (стадо, стая, прайд и т.п.) животных коррелирует с определённым совершенством их психики. Этологи описывают сложные формы поведения и не только высших животных, доказывающие наличие у них довольно развитого мышления. Это мышление, соответствующее стадному образу жизни, стадной практике и стадной форме движения материи, являет собой мыслящую монаду - четвёртый уровень организма, или третий уровень психики. Сообщества стад (первобытных обществ) - предков человека разумного явились той основой, на базе которой 5 - 6 тыс. лет назад стали возникать первые государства, то есть качественно новые образования. Частями государства являются уже не люди, а его институты (институт армии, науки, администрации, производителей и т.п.). Входящие в эти институты граждане биологически, то есть качественно, остаются мыслящими животными, однако на это мышление и образ поведения накладывается «ограничивающее» влияние вышележащего уровня – государства. В силу существования государства человек через посредство его институтов (то есть непрямо) вовлечён в систему государственных отношений (экономических, юридических, идеологических, правовых и т.п.). Если стадные отношения являются общественными, то при наличии вышележащего государственного уровня они становятся социальными (появление этого уровня накладывает отпечаток даже на несущественный компонент популяционной монады. Качество полярностей, обеспечивающих самодвижение общественной монады, не изменяется с появлением государства, а наличие такого феномена как культура является не качественным скачком, а количественным изменением (эмпирически фиксируемое «развитие»). В зачаточном, примитивном состоянии (передача опыта и традиций поколениям) оно имеется и у стадных животных и даже если бы не имелось, то для субстанции общества это несущественное обстоятельство. В эмпирическом же своём бытии человек волен считать себя качественно отличным от высших животных.

В основе формы движения стада лежат властно-иерархические формы поведения и их модификации. Появление государственного уровня сделало общественные отношения более дифференцированными: усложнилась этика отношений (политические, экономические, правовые и т.п. отношения). Стадное производство преобразовалось в производство культурных ценностей, а властно-иерархические отношения - в социально-классовые, но всё это в пределах одного качества и опосредовано через это качество.

Появление нового психического уровня организма – интеллектуальной, или этической, субстанции – связано не только с эволюцией нервной ткани. Головной мозг или его кора, как клеточно-тканевое образование, с точки зрения радикальной антиредукции, такой функцией обладать не должны – это несущественный компонент переживающей монады, но на него влияет и деятельность интеллекта. Она фиксируется как особые зоны, как полагают, зоны формирования механизмов мысли. Физиологи, не обнаружив телесного субстрата этой деятельности, назвали её «функциональной системой» (А.А. Ухтомский и А.Н. Леонтьев обозначили психическое органом, но не морфологическим, а функциональным органом). А.Р. Лурия, используя идею П.К. Анохина о «функциональной системе», создал концепцию системной динамической локализации высших психических функций. Такую функцию, строго говоря, нельзя «локализовать» в определённом участке нервной системы, это результат совместной работы многих нервных центров. Но моменты рефлексии в ней всё-таки фиксируются в виде периодической возбудимости некоторых ядер мозга и определённых зон коры. Эмпирически, редукционно это выявляется в электрофизиологических изменениях, ни специфики, ни самой формы процесса не отражающих. Конечно, такая физиологическая возбудимость задевает  лишь очень малую часть мыслящей психики, форма материи которой сверхчувственна.

Мышление в целом бессознательно и представляет собой особое качество, особую форму движения – этическую. В эмпирическом понимании этика имеет положительный смысл, например, этичный или морально устойчивый человек. Но в сущности, как субстанция, она нейтральна и задаёт лишь общие рамки поведения в обществе, но не задачи и не направленность этого поведения. Лишь в процессе практики вырабатывается эмпирическая мораль, но и она может быть диаметрально различной: от фашистской до коммунистической. Этика есть поведение человека и вся интеллектуальная его практика, а всегда ли она хороша или нет, рациональна или нет – вопрос практический. Мы вербализуем наше поведение (а это очень удобное для самоанализа достижение эволюции сознания) так как вербализация и регулирующая его формальная логика начинают своё движение в подсознании, то есть происходит абстрагирование. Диалектическое абстрагирование превращает этику в родовую диалектическую логику (без участия обобщающего абстрагирования). Сознанию же представлены готовые результаты, поэтому Гегель (и не только он) полагал, что мышление есть субстанция духовного [65, с. 122], оно абсолютно и самодостаточно. Непосредственное не даётся, оно «есть». История философии в самых разных формах апеллирует к субстанциальности мышления: ум есть бытие (Парменид), мышление само себя мыслит (Платон и Гегель). То,  что душа управляет телом есть чистая фикция, кажимость – считал Лейбниц (и он прав, если оно и управляет, то только движениями несущественными для субстанции тела (или популяции, элементом которого это тело является).

Генетически интеллектуальная монада возникает последней в ряду монад: чувствующая (вернее, чувствующие) → переживающая → интеллектуальная. Она возникает на основе предыдущих, которые суть условия её возникновения, но это вовсе не значит, что практика у ней сенсуалистическая. Это иллюзии сенсуалистов. У каждой психической монады (чувствующей, переживающей и интеллектуальной) своя собственная качественно особая практика и все практики, как и все несущественные компоненты монад, влияют друг на друга. Другое дело, что в таком взаимовлиянии опосредствующим звеном переживающей и интеллектуальной монад выступают монады органов чувств, но именно поэтому история философии при анализе интеллектуальной практики и ставит задачу отдифференцировать её от практики сенсуалистической, исключить данные органов чувств. Если бы сенсуалистический эмпиризм действительно философски подходил к анализу своих возможностей, то понял бы бессмысленность конфликта с диалектическим субстанциализмом, извлёк бы из этого всю возможную для себя пользу.

Гегель мыслил человека не как телесное существо, а, согласно сократовской традиции, как духовное, что вызывало резкое недовольство у классиков марксизма [159, т. 42, с. 159 - 160]. То есть мыслил его как психическую монаду. В отличие от позиций эмпирической психологии, следует полагать, что мыслящая субстанция, как субстанция, не может обладать самосознанием и, соответственно, выражаться в феномене «Я». Но декартовская традиция повлияла на то, что отождествление мышления и сознания (а мышление лишь управляет рефлексией, сознанием) перекочевало и в монистические концепции. Даже Гегель отдал дань декартовской традиции в «Феноменологии духа» и преодолел её, хоть и не радикально, в «Науке логики». В иррационалистических исследованиях дихотомия  «мышление - сознание» была неправомерно заменена на дихотомию «мышление - разум» (ибо последняя в сущности является тавтологией). «Мышление, - считает М. Хайдеггер, - начинается только тогда, когда оно осуществляется вопреки разуму, который в течение веков являлся самым яростным противником мышления» [цит. по: 24, с. 146].

Мы чётко должны установить различие между мышлением бессознательным и мышлением сознательным - это качественно различные процессы. Сознательная рефлексия по сути и не мышление, ибо последнее является лишь компонентом, моментом самой вербальной рефлексии как закон организации суждений, умозаключений, концепций и т.п. В обыденном познании (отражении) реальности закон этот даже не осознаётся. Тем более, что на него накладывается отражение эмпирической практики сплошь и рядом непоследовательное, подменяющее логику оперированием образами и представлениями, которые, получив вербальное обозначение, кажутся вроде бы и не нуждающимися в более глубоком анализе.

Сознание - особая сфера, совмещающая в себе компоненты всех уровней психики и при этом оно не субстанциального происхождения, а рефлексивного. Переход от интеллектуальной сферы к эмоциональной и обратно эмпирически фиксируется как «мышление» в пределах одного «единого» сознания. Противоречия между интеллектуальным «Я» и эмоциональной самостью отражены в естественной для человека категории «сомнение» опять же «единого» сознания. Взаимное влияние несущественных для психических субстанций компонентов создаёт иллюзию единого сознания и думающего, и переживающего, и ощущающего.

Интеллектуальное бессознательное и подсознательное монады имеет своё влияние на практику стадной формы движения материи. Изменения практики создают влияние на интеллектуальную монаду в виде феномена сознания. Это последнее регулируется и организуется подсознательной сферой интеллектуальной монады. Создаётся замкнутый цикл влияний, который и в практике и в сознании подчиняется одним и тем же законам бессознательной и подсознательной интеллектуальной сферы (аналогичный циклический механизм работает и в переживающей монаде). На него давно уже обратили внимание как на некоторое опережающее отражение. Очень чётко об этом сказал Аристотель: «Мы познаём только то, что сами же творим». Человек узнаёт о своей собственной стратегии из эмпирической практики, воспринимая её как факт опыта и с удивлением обнаруживает, что факт этот уже «теоретически нагружен». Но мнений много, поэтому много и интерпретаций фактов, отсюда и перегруженность эмпирической науки «несостыкующимися» теориями [27]. Иногда это обстоятельство недопонимают и оно осознаётся как расхождение с фактами, что демонстрирует сегодня нам, например, постмодернизм в лице П. Козловски [115, c. 171].

Отношения, устанавливаемые между вещественно-телесными образованиями, зависят не от объективных их качеств, не от causa sui предметов, а от деятельности людей, - причины существования этой практики. И перцептивные объекты тут ни при чём. Ещё античные скептики (Пиррон) утверждали, что раз любое знание есть знание об отношениях, то в нём нет информации о самих объектах. А Гегель не зря полагал, что «тропы» скептиков есть основательное оружие против универсализации чувственного восприятия. Отношения порождены действиями людей, они производны их, это частные законы, а не законы природы. Где можно обнаружить в природе действие закона Ома? Он существует лишь для человека в определённых его действиях. В природе есть сопротивление какого-либо природного материала движению электрических разрядов, но это не закон, используемый природой (не основа её существования), а случайность, возведённая человеком в закон в его практике. Человек ставит в определённые отношения некоторые (локальные) природные силы и закрепляет эти отношения законом (то есть повторением своих действий). Если у этих отношений и есть форма (то есть объективный закон), то она общественная (определённая общественная деятельность), ибо в вещественно-телесной природе даже полярности электричества (в диалектическом смысле полярных противоположностей) не существует - это в сущности избыток электронов, компенсирующий их недостаток. Человек в своей практике искусственно воспроизводит эту диспропорцию, создавая закон из случайности. Условия, создаваемые практикой человека будут всегда, пока будет человек. Мы изучаем не всеобщие законы природы, а отношения между вещественно-телесными образованиями, устанавливаемые с целью производства.

Стадные (общественные) животные обладают неосознаваемым мышлением и сознанием, пользующимся невербализованным языком, и с этой стороны никакой пограничной, то есть качественной, ступени между «языком» животных и речью человека нет и к этому выводу приходят уже давно. Вербализация мышления - это не качественный скачок, как полагают некоторые исследователи [86], а количественное изменение. Для высших животных  невербальная символизация и обобщения замечены тоже давно. А у адаптированных к людям животных (например, собак) символом может служить и слово человека. «Символы, - говорит К. Прибрам, - это побудители к действию. Они приобретают смысл на основе их применения в прошлом» [195, с. 367]. У шимпанзе существует около 60 коммуникативных сигналов, способствующих передаче сообщения о чём-то находящемся вне сферы видимости [196, c. 219]. Однако предположение о наличии у шимпанзе «высших абстрактных понятий» [265, s. 208] мало вероятно, но тем не менее близко к истине. Дело в том, что вербализация в мышлении - явление вторичное, отражающее определённую форму, способ возбуждения интеллектуальной монады, а отражать её можно различным способом. Таким образом, четвёртый уровень организма (третий уровень психики) несмотря на свои различия у эволюционно отличающихся групп животных, включая и общественных насекомых с их «химическим» языком, и человека, качественно остаётся одним и тем же.

Уже давно замечено, что у животных имеется способность отражать связи и отношения между вещами [86, c. 18, 27-28 и др.]. Причём, предмет в разных отношениях выступает для животного как разные предметы [139, c. 167]. У человека эта способность количественно сильно преобразуется, но в сущности остаётся той же (тем же свойством четвёртого уровня организма). Сверхчувственные объекты суть законы и отношения, выявляемые в процессе практики общественного производства, они и являются самой практикой, несущественным воздействием на определённую форму движения материи. Общественная практика особая. В первую очередь это, регулируемые этикой, властно-иерархические формы поведения, которые с возникновением государства преобразовались в классовую структуру (отношения). Общественное же производство это в первую очередь производство культуры (технической, художественной, этической и т.п.).

Мышление как подсознательный процесс подобен процессу сознательному, но бессознательное тут имеет дело, то есть оперирует, не только с понятиями, но и с суждениями, умозаключениями, концепциями и в конечном счёте мировоззрением. Именно тут вначале подсознательно формируется мировоззрение. Эти общие, стратегические рамки могут не осознаваться индивидом до конца его жизни (усложняясь или упрощаясь). Они (как своего рода автоматизм) составляют стратегию его бессознательных практических действий, в этих рамках по законам формальной логики (законам бессознательной сферы) реализуется вербальное мышление и частная практика. Устойчивая связь бессознательного с подсознательным проявляется мгновенно в процессах связи суждений в умозаключения, а умозаключений в концепции (представления о предмете).

Подсознание в неосознаваемом процессе усваивает опыт, организуя определённые схемы или шаблоны (в простейшем случае – автоматизмы)  в ответ на определённые ситуации в практике. Аналогичная ситуация и с речью.  Ещё Л.С. Выготский отмечал: «То, что в мысли содержится симультанно, в речи разворачивается сукцессивно» [45, с. 356]. Желаемая форма поведния (языковая, мимическая, жестовая и т.п.) возникает как некоторая «возбудимость» материи подсознания, она создаёт когнитивные рамки несловесной мысли. С этого начинается порождение речевого высказывания, которое воплощается в эмпирических «идеях» сознания. В движении от общего к конкретному (индукция и дедукция - врождённые способности), в конкуренции различных смыслов «свёрнутая» речь превращается в развёрнутую – каждое желаемое действие получает своё конкретное вербальное обозначение.

Бессознательная монада оперирует своим собственным (имманентным ей) материалом. Оперирует по законам «снятия», то есть одномоментно всеми и любыми законами формальной логики. Поэтому формальная логика и способна оперировать различными объёмами памяти, легко и мгновенно связывая суждения в умозаключения, умозаключения - в концепции и т. д.